Про оккупацию Смоленска (июль 1941 – сентябрь 1943)
В конце 70-х, в мои школьные годы, по советскому телевидению шёл совместно с американцами сделанный документальный сериал «Неизвестная война». Поверх голоса диктора, приглушенного, звучал русский текст. Каждая серия начиналась словами: «Для советского народа это была Великая Отечественная война…» У нас война коснулась каждой семьи, все знали про двадцать миллионов погибших, позже цифру уточнили в сторону большей. А подруга из Бразилии уже здесь, в Португалии, сказала мне, что, согласно их школьной программе, вторую мировую войну, с фашизмом, вели и выиграли США.
До 2022 года в России слова «до войны» означали только одно – до Великой Отечественной войны, до 22 июня 1941 года. В год 30-летия окончания войны мне было восемь. Девятое мая 1975 года — помню, плюс записала рассказы родственников и соседей.
Алексино
Деревня Алексино под Дорогобужем, где моя бабушка Феня, Фёкла Кузьминична Щурова, папина мама, жила со своими родственниками и с маленьким дядей Мишей, была то «под немцами», то «под нашими», то есть советской властью. Этот случай был в Дорогобуже. Власть была «наша», и по поводу какого-то происшествия Феня решила пожаловаться главному начальственному лицу. Подбежала к нему на улице с возгласом «Товарищ, товарищ!» Пожаловаться не успела, потому что он с размаху ударил её. «Товарищи в Москве!» Оказывается, уже немцы пришли. Папа помнит, что его родители часто повторяли: «Предательства было очень много».
Немцы требовали, чтобы по утрам все являлись в комендатуру получить задание на работу. В комендатуре работала переводчица, наша русская. И она переводила всё в более жёстком ключе, чем немцы ей говорили. Делала более трудными задания для тех женщин, с кем хотела свести личные счеты. Немцы каким-то образом узнали об этом и прилюдно наказали её плетью – «от кофточки только клочья летели». Жители деревни были довольны.
Начало войны
Когда началась война, Феня ждала ребёнка (она 1919 года), а муж Абрам (Абрам Соломонович Векслер, 1891 года рождения; они родились в один день, 17 июня, с разницей в 27 лет, Феня в 1919-м) лечил сердце в санатории в Кисловодске. У него была первая жена, Геня, она болела, умерла до войны, похоронена на еврейском кладбище в Смоленске; Феня оказалась в доме именно потому, что помогала ухаживать за больной. Дети Гени и Абрама – Владимир 1916, Лев 1920, Тамара (ей было 12-15 лет в 1941-м) — все родились в Минске. Лев был в апреле 1941го закончил Бобруйскую офицерскую школу. «Командир взвода 477 стрелкового полка лейтенант Векслер Лев Абрамович по учетным документам Главного управления кадров числится без вести пропавшим в июле 1941 года» — говорит справка Министерства обороны СССР. Абрам Соломонович, и потом уже бабушка Феня писали запросы, но ничего не удалось выяснить. В открытых архивах я видела имя Векслер Лев Абрамович, умер в госпитале в Москве в октябре 1941 г, но то ли не хватало много какой информации, то ли что-то не совпадало – я не смогла тогда сказать «это точно он». Володя ушел на фронт из Ленинграда. Он закончил войну капитаном, не рядовым, в штабе Рокоссовского – значит, до войны он, вероятно, тоже закончил училище, где ускоренно готовили офицеров.
Когда Абрам добрался до Смоленска из Кисловодска, дом уже был пуст, ни Фени, ни Тамары. Несколько дней вместе с соседями он его оберегал дом от зажигательных бомб, а потом ушел на фронт добровольцем.
Феня присоединилась к отступавшей Красной армии, работала в походной пекарне. Под Вязьмой советские части были окружены – в истории войны это называется «Вяземский котёл». Она родила в сарае, где укрывалась от обстрела вместе с ранеными военными. Пуповину перевязали тесёмкой от кальсон.
Дядю, старшего брата моего папы, она назвала Миша, потому что у Фени был младший двоюродный брат Миша, подросток, и его убил снайпер или шальная пуля, когда они в окопах прятались. Перед войной дядя Витя, Фенин брат, подарил ему одежду, полностью копирующую военное обмундирование, в том числе гимнастерку и шлем. Он носил шлем всегда, и, когда высунул голову из окопа, его, возможно, приняли за солдата. Пуля попала в рот. Дядя Миша назван в честь того мальчика.
Когда дяде Мише было около года, и у Фени были боли, указывающие будто бы на аппендицит, и немцы направили её в госпиталь, чтобы разобраться. Дядя Миша был с ней. Во время обхода какой-то начальник – врач? – в красивом кителе – взял его на руки и сказал на немецком – но все было понятно – вот какой хороший киндер, а где, интересно, его фатер, он комиссар, коммунист? Феня замахала руками – какой там коммунист, совсем не коммунист. Насколько я могу судить по детской фотографии, дядя Миша совершенно не напоминал еврейского ребенка. Она потом говорила, по словам папы – ох, если бы они знали, кто его отец. Миша пописал на китель этого военврача, и тут Феня, конечно, испугалась. Но обошлось – тот просто отдал ребенка и пошел дальше.
Моя мама, Кошелева Галина Федоровна, меня, когда я была в седьмом классе, возила в Ленинград, который и тогда многие называли Питер. Мы останавливались и у тети Тамары в современном доме, кажется, на Черной речке, и у тети Цили, в большой-большой комнате коммунальной квартиры на Набережной реки Карповки. С Тамарой и её мужем Николаем ездили на машине за город, в сосновый лес. Надо сказать, у Тамары было все так стерильно, что мы стеснялись, а у тети Цыли как-то мило и просто, и мы, сердечно отблагодарив Тамару, ушли жить к тете Циле. Это детское знакомство с сестрой моего деда, Абрама Соломоновича, дало мне потом, в начале двухтысячных, возможность узнать о других Векслерах, о Теплике, об отъезде прадеда в США, а в 2015-м познакомиться Димой и Олей, внуками Цили Соломоновны. С Димой и Олей мы прекрасно понимаем друг друга, сразу стали друзьями и даже съездили вместе в Израиль, посмотреть страну.
Оккупация, Алексино, еврейская девочка
Феня обрила волосы Тамары, чтобы не было видно, что они кудрявые и тёмные, повязывала ей на голову платок, на шее у неё был крестик, и она водила её везде с собой, на работы и везде, и говорила – сестра, тифом болела, очень слабая, не могу оставить. Так еврейская девочка Тамара пережила оккупацию, и, конечно, и сама Тамара и Володя были благодарны Фене, любили её и навещали её и когда Абрам Соломонович был жив, и потом.
Уже после рождения моего сына Васи я встретилась с Женей, дочкой дяди Володи. Я была в радостном возбуждении после того как нашла, при помощи американского друга, следы прадеда, общего нашего с Женей, Шломо Векслера (об этом напишу в другой раз). Я что-то рассказывала, рассказывала, а Женя не сразу и поняла, кто я, и наконец – «а, подождите, значит вы – внучка Фени?» И сказала, что Феня была предметом ревности её бабушки, матери её мамы. Та считала, что Володя (папин брат, Женин папа и Жениной бабушки зять) слишком много внимания уделяет Фене (своей мачехе) – «ты Фене купил пальто!», «ты Фене купил серёжки!». Когда Женина бабушка уже была не вполне в уме и жила только на даче, она порой кричала что-то про Феню, мерещилось ей что-то. Ну то есть моя бабушка Феня для этих почти не знавших нас людей была важным человеком, влияющим на их жизнь.
В Москве в моих бумагах есть копия свидетельства о рождении дяди Миши (копия с копии) с названием деревни, где его зарегистрировали. И это именно была та деревня, что была то «наша», то не наша. Векслер Михаил Абрамович зарегистрирован в 1942 году, но мы знаем, что он родился 9 октября 1941-го под Вязьмой. Когда я в 2015 году пыталась подать документы в консульство Израиля (не приняли, сказали папу привести с его паспортом и военным билетом, папа отказался), канцелярская дама не поверила в подлинность свидетельства о рождении – «Вы хотите сказать, что в 1942 году в Смоленской области, на оккупированной территории, можно было зарегистрировать ребенка с такой фамилией и таким отчеством – Векслер Михаил Абрамович?») На самом деле, как выглядел тот самый первый документ – мы не знаем. Как жаль.
У меня был потом странный момент с Женей («технически», она мне двоюродная сестра, поскольку папа и дядя Володя родные братья по отцу.)После нашей встречи в Петербурге где-то в 2002 году я была в работах, заботах, переездах, не было постоянного адреса в Москве. Потом была в Петербурге в командировке, раскопала в записной книжке телефон, позвонила ей и что-то стала щебетать, а она меня резко оборвала и сказала, что так не ведут себя – не звонила, не писала и вдруг мне что-то надо. Я совершенно опешила. Потом написала ей открытку, тогда же, из Петербурга, как бы чтобы закончить разговор; поделилась чем-то что хотела сказать о наших общих родственниках. Может быть, у неё был какой-то трудный период в жизни, или мой звонок застал её в момент усталости. Невозможно знать мотивы другого человека. Ну и я наивная дурочка: «Ах, давайте мы все будем дружить».
Про войну, рассказы соседей
В Смоленске мы жили в городке Коминтерна в доме 10, в квартире 7. Два подъезда по четыре квартиры. Во вторую квартиру, когда мне было лет пять, приехали жить Бобровы. Дядя Володя Бобров, папа Ларисы и Саши, говорил – но слышала это я уже не напрямую от него, а от тёти Зои Бобровой, что, когда через их деревню немцы вели строем военнопленных, то мальчишки делали так: они бежали рядом с колонной и кто-то вдруг кричал: «Папка! Папка! Это мой папка!» и прыгал на какого-нибудь пленного. И немцы отпускали. Зоя говорила «отпускали», не «отпустили». Но я не знаю, о единственном счастливом случае речь, или о том, как часто случалось, с разными немцами и мальчишками в разных деревнях. Вызволялись отдельные пленные, как «папы», отсиживались в оккупированных деревнях, потом уходили в партизаны? Звучит невероятно. Как в кино.
Смоленск – герой
Дядя Вова Бобров играет с нами в «высекалы» и «штандер» вечером девятого мая 1975 года, а потом в громкоговоритель начинают объявление, что будет салют, и перед этим всегда длинным списком объявляли в каких именно городах, и отдельно называли города-герои. Все это голосом, похожим на голос диктора Левитана в фильмах, который «От советского информбюро».
«Смоленск – герой?» подмигивает дядя Володя-Бобер. И все бежим на край Коминтерна смотреть салют, к оврагу, ещё не застроенному как сейчас, даже дома номер 12 ещё не было, и слушаем как читают список. Смоленск не называют. На тридцатилетие победы в войне многие ждали, что дадут «героя», но нет, не дали. Отсмотрев букеты салюта, идем к домам. Только начинает темнеть. Май, начало лета, лучшее время в российской средней полосе. Мне восемь лет, только тридцать лет прошло после войны, и те, кто помнит – ещё среди нас, а living memory. «Почему не дают «героя?» — вполголоса переговариваемся мы, – «потому что, говорят, в Смоленске было много предателей.»
Меха и парча
В пятой квартире нашего дома 10 в городке Коминтерна жили Граховы, Леонид Гаврилович и Людмила Станиславовна, с детьми: Милой, она мой первый преподаватель английского, Сергеем, он стал военным, и Елена. Все пятеро очень красивые люди.
В шестой квартире жили Аверины, тётя Женя и дядя Сеня, их дочери Людмила и Светлана, умницы, красавицы, мастерицы. Когда я ещё не ходила, до года, Женя меня взяла к себе и, по словам бабушки, прибежала к ней с огромными испуганными глазами «Она мне сказала целое предложение: «Женя, да не давай ты мне эту свёклу!»
Помню, как бабушка шила Люде к свадьбе платье из парчи, а сама Люда делала бутоньерку — маленький букет васильков, прижигала паяльником синие лоскутки и собирала иголкой. В день свадьбы на белом автомобиле Волга сидела кукла в свадебном платье, и мне казалось – это так хорошо, так красиво, жаль, что моим родителям такое не нравится и что у них, говорят, такого не было.
Соседи уезжали из дома 10, из Смоленска, но мама, и даже я встречались потом с ними. И многие знакомые, уехавшие из Смоленска, приходили к бабушке, когда навещали своих. Короткий звонок, входная дверь распахивается, (закрывали на ночь только) букет цветов и крик «Нина Дмитриевна!» несется в комнату. Я потом говорю – бабушка, ну что же она так вела себя нахально, будто у себя дома. «Так это и есть её дом!» «Счастлива, Нина Дмитриевна! Муж – красавец! Вот он, дорогой мой, вот карточка.» Это была Наташа, родители с ней в институте учились. Она была сирота, бабушка о ней заботилась, кормила, конечно. После института Наташа уехала на Север.
В восьмой квартире сначала жили Тюхановы – но их я не помню – они уехали в Ленинград. Их дочь Ирина приходила к бабушке и рассказывала, что закончила Институт советской торговли, работает в крупном универмаге в отделе мехов товароведом, и совершенно счастлива сидеть одна среди шуб. (Я тогда подумала, что вот, оказывается в торговле работают люди с высшим образованием.) Покупка шубы была событием для большинства, в тот отдел мало кто заходил. Более доступным вариантом для зимы было пальто с воротником. Мех можно было купить и у тех, кто имел дело с охотой, или кто держал кроликов, или, как Бобровы, ондатр. Тёте Лёле Вишневской из одиннадцатого дома бабушка сшила пальто красивого темно-красного цвета, и они прикладывали к нему воротник из рыжей лисы. На шкурке лапки болтались (помню как испытала ужас). Бабушка уговорила тётю Лёлю без лапок обойтись.
Орден Красная Звезда
После Тюхановых в восьмой квартире жили Кишенковы, Михаил Иванович и Татьяна Григорьевна. С их внуками, Мишей и Славиком, приходившими к ним в гости, мы играли во дворе. Кишенковы («кишки») отовсюду гоняли всех детей – здесь не кричите под окнами, здесь траву не топчите. Когда мне уже было лет 14, и очередное нарастающее поколение изгонялось с зеленой травы перед домом, я спросила (и это тогда звучало как ужасная дерзостью в разговоре со старшими, я была дерзкая): «А что же вы, Татьяна Григорьевна, общую лужайку себе под грядку раскопали?». – «Выполняем продовольственную программу! Хотя бы на своем участке. А что же, у вас три грядки, а у меня одна?» Но моя бабушка вообще-то делала эти грядки, расчищала строительный мусор, приносила землю. У бабушки был конфликт какой-то с Кишенковыми, они даже не здоровались, но нам бабушка грозно приказывала вежливо здороваться со всеми старшими.
Татьяна Григорьевна, уже постаревшая, уже не вредная, уже не «баба Яга» наших детских игр, схоронившая мужа Михаила Ивановича и потерявшая внука Славика, на скамейке у подъезда. «А вы тоже были на войне?» спрашивает моя мама. «Была, Галя, была, но только об этом стыдно было говорить раньше. Знаешь же, как относились после войны к женщинам, которые на фронте были? «За п……ду дали Красную Звезду.» Ну я тогда это услышала первый раз. Было официальное выражение «боевые друзья и подруги» и были строчки Булата Окуджавы «Вы наплюйте на сплетников, девочки, мы сведем с ними счеты потом. Пусть болтают, что верить вам не во что, что идете войной наугад. До свидания, девочки. Девочки, постарайтесь вернуться назад.» Рифму про Красную Звезду не слышала.
В России три коммуниста
Так говорили соседи Тюхановы – или Леонид Гаврилович Грахов, сосед из пятой квартиры, один из любимых друзей нашей семьи? Плеханов писал, что в России два коммуниста – Ленин и Коллонтай. Нет, в России три коммуниста: Ленин, Коллонтай и Федор Фомич Кошелев (мой дедушка, отец мамы). У коммуниста (как он задуман), как у дедушки (он так жил), общественное выше личного и «от каждого по способностям — каждому по потребностям» означает, что работаешь до крайней усталости, а в награду ожидаешь чуть-чуть, на скромную жизнь. Бабушка убрала около дома строительный мусор и устроила где грядку, где клумбу. Битый кирпич использовала, чтобы красиво оградить свои насаждения. Дедушка Федор пришел с работы – она ему с гордостью показала. «А кирпичи где взяла?» — «Да валялись тут, от строителей остались». И он пошел в КЭЧ (квартирно-эксплутационная часть) и заплатил за кирпичи.
Или вот, мне не раз говорила бабушка (а папа почему-то недавно сказал, что это выдумка, но проверить уже невозможно), что Федору Фомичу хотели дать квартиру в самом центре, на Октябрьской улице, в красивом доме с очень высокими потолками. А он? Он сказал: «Я полковник, а не генерал, в такой квартире жить. У меня офицеры без жилья, в частных домах снимают». Ну и вот мы живём в городке Коминтерна.
Дефицит
Очевидно, что Продовольственная программа СССР 1982 года, о которой говорила соседка Татьяна Григорьевна, не помогла, потому что вот уже 1988-й и я иду с коляской, а в ней двухмесячной Тоня. Иду на охоту за провизией – уже в Москве. Юная мама, студентка второго курса филфака МГУ. Ленинский проспект, пересечение с Кравченко. Оставляю коляску у магазина, встаю в очередь за молоком, смотрю на коляску через витрину магазина: если коляска не трясется – значит, дитя спит. Беру два пакета молока, один сейчас, один заморозить, иду дальше. Больше заморозить не получится, морозилка маленькая у холодильника «Иней». Можно конечно вывесить в сетке за окно, но это как-то некрасиво, я так не делала.
1991й, масло в буфете университетского общежития – по талонам. Талон – право купить 50 грамм. Показываешь паспорт, что есть ребенок – дают два куска масла. Потом симпатичная на лицо буфетчица Алла стала все-таки просить предъявить ребенка, «а то вы отправляете детей родителям, а сами отовариваетесь.» А как она обсчитывала нас, беспечных и все спешащих. Когда особо нагло, скажешь ей – «хм, как-то странно, пересчитаем? И она как ни в чем не бывало говорила «ошиблась». Это совершенно не хочется вспоминать, это тоска и скука. В столовых МГУ можно было поесть и суп, и шницель в сухарях, и гречку, и яблочный компот. Ещё талоны какие-то у нас были, но я плохо помню. В воспоминаниях Игоря Рузина об этом есть.
Как так получилось?
Мне в девятом, кажется, классе, надо было написать по литературе сочинение по случаю размещения в Европе очередных ракет, гонка вооружений же – это примерно тогда же когда да, Продовольственная программа. Извелась, ничего не могла придумать, взяла газету, что-то списывала и склеивала, устала, оставила тетрадку на столе, ушла. Папа мне потом сказал: «Нинуша, ты тетрадку оставила, и я в твое сочинение заглянул. Знаешь, вот хочу тебе предложить подумать. Ты пишешь тут «вконец зарвавшиеся западные политиканы». Но ведь ты на самом деле не знаешь, «вконец» они зарвались или не «вконец». Папа дипломат, умнейший, с юмором. Сейчас говорит про «Запад» другое, сейчас они у него — «вконец…» . Я стараюсь уходить от споров.
Молох и люди
Папа: «Я тем летом от института два месяца на трамвайных путях отработал, думал, ну всё, от меня отстанут. Где там – вызывают в комитет комсомола, нужен командир бригады на электрификацию, я говорю «я не поеду», мне отвечают «да поедешь, поедешь». Только мы приезжаем в ту дальнюю деревню – бегут к нам и говорят, на почту пришла телеграмма, кто Григорий? Вам нужно вернуться, у вас умер отец.
Четвертое июля 1966 года. Деревенский парень вез папу на мотоцикле по проселочным дорогам до Рославля тридцать километров. В Рославле на вокзале надо было ждать поезда до Смоленска. В тех местах тюремные лагеря и к папе, пыльному и уставшему, приняв за своего, подходили недавно отпущенные: «Ты тоже с табунков?» (записываю это слово, потому что не хочу забыть, что говорил папа, но не понимаю, что оно значит, населенного пункта такого не нашла). Потом подошел милиционер. Кто, откуда? Студент, нужно срочно в Смоленск. И милиционер завел его в помещение для охраны, сделал чай, отправил помыться в душ, сказал, что нужно быть очень осторожным, «разные люди здесь ходят» и что поезда можно подождать здесь, в пункте милиции.
Смерть Абрама Соломоновича была для Фёклы Кузминичны ударом. Её на месяц увезла к себе Тамара. На похоронах было очень много народу: в квартиру на улице Попова пришли и те, кто жили рядом, когда Векслеры жили в центре, и те, кто работал с Абрамом Соломоновичем в зеркальной мастерской и в других местах, друзья и знакомые и их дети. Кто-то, кого другие называли «Севка», оказался влиятельным сотрудником телефонной станции, и через несколько дней в квартиру провели телефон. В 1966 году свой телефон в квартире в Смоленске был редкостью.
Абрам Соломонович в 1930-х годах купил у Кузминской, владелицы большого дома на улице, которая теперь Тенишевой, хозяйственную постройку – возможно, конюшню – и достроил её, построил дом. В 30-х он с сыновьями зарабатывал ремонтом квартир и делал разные малярные работы. Например, они делали ремонт в квартире Иеронима Уборевича, тогда командующего войсками Белорусского военного округа.
Дом Векслеров снесли в конце 60-х, предоставив семье двухкомнатную квартиру в «хрущевке», в промышленном районе, на Попова. Адрес дома был — Второй Рославльский переулок, дом 4. Теперь на этом месте стоит здание Смолэнерго.
«Но ведь это был дом в центре города,» — говорил Абрам Соломонович. Когда папа говорил со мной об этом (не в этом году), его лицо выражало – передавало через годы, от его отца — горькое недоумение. Но папа никогда не был пессимистом и не копил обиды. Как и его родители, наверное.
Дом выжил во время оккупации. Там был какой-то немецкий штаб. После освобождения его занял местный Совет. Абрам Соломонович в 1943-м, когда Смоленск освободили, вернулся из Тамбова, где сначала был после фронта в больнице, а потом работал, и нашел Феню и Мишу. Война продолжалась, а Смоленск уже был мирным. Абрам, Феня и Миша жили в Смоленске в землянке у крепостной стены, и в письме сыну Володе, служившем уже в штабе маршала Рокоссовского, поделились беспокойством о будущем, ведь Феня ждала ребенка (моего папу). И из штаба Рокоссовского пришло распоряжение освободить дом, вернуть семье.
Есть фотография, где папа совсем малыш, в красивом детском костюме (прислал или привез брат Володя), сидит на стуле, а рядом стоит дядя Миша, очень светлые волосы, глазастый, серьезный.
Молох не победить, но, приняв обстоятельства, можно справиться и жить жизнь так, что не стыдно оглянуться. Папа справился: умный, сильный (когда-то – и гири и волейбольная команда), красивый, работящий, добрый, любящий.
Папа всегда ощущал себя русским и в детстве до поры не слышал об антисемитизме, а когда узнал, выбрал игнорировать это явление и «бить в морду» если что. Это если коротко. Что он в детстве услышал и не понял, но запомнил — это как отец говорил матери, во время дела врачей и кампании против космополитизма: «Уехать бы в Палестину.»
Молох не победить, но можно уехать, можно в личную свою Палестину.
Фото: я в 1975 году, у лестницы, прославленной фильмом «Броненосец Потёмкин». «В цветущих («цветушчих», поёт Утёсов) акациях город — у Чёрного моря.» Брат дедушки Фёдора, Анатолий Фомич Кошелев, капитан дальнего плавания, жил в Одессе.
