домашние дети
Я не ходила в детский сад и завидовала детям, которым куда-то надо к определенному времени, совсем как маме, папе и дедушке – на работу. Кажется, я хотела, чтобы у меня была цель и дело, но какими словами я тогда об этом думала – не помню. Я была дома с бабушкой Ниной.
Бабушка так объясняла, что она домохозяйка: «я хотела пойти на работу, я же и на бухгалтера училась, так Федор мне сказал – а с ребятнёй кто будет? Какие ясли? В яслях телята.»
имя
Мама так объясняла, что меня назвали в честь бабушки: «мы же ещё в институте учились, думали, ну кто с ней (со мной) будет больше всего возиться? И сделали бабушке приятое.» Мама ещё как-то сказала, что хорошо, что я не родилась на пять дней позже, седьмого ноября, «а то пришлось бы назвать тебя Октябриной». Пятьдесят лет Великой октябрьской социалистической революции, как она официально называлась, отмечали в СССР в тот год. Говорят, что революция октябрьская, а почему отмечают седьмого ноября? Потому что революция произошла 25 октября, так это по старому стилю, а по новому стилю это 7 ноября. Это «по старому стилю», «по новому стилю» бабушка часто говорила про разные даты.
Красный день календаря седьмое ноября – это демонстрация, но на неё меня не берут, то ли дело первомайская – это очень весело, первый раз после зимы можно надеть гольфы! Первое мая – это прежде всего значит новые весенние туфли и гольфы.
Пишу это в октябре 2026 года, скоро пятьдесят лет как умерла моя бабушка Феня, Фёкла Кузминична. Она умерла 11 сентября, а 7-го папа не ходил на демонстрацию, потому что был рядом с ней последние дни. Папу потом пригласили в Первый отдел, представлявший на военных заводах КГБ, и запросили объяснения – почему главный конструктор Векслер счел возможным не выразить поддержку советской власти и государству в день седьмого ноября, красный день календаря.
бабушка Нина
Бабушка Нина не портниха, просто шьёт – нам и всем, кто попросит. Она не берет денег, зачем это. Мы нормально живем, бабушка покупает мясо и сметану на базаре, а люди вон из деревни должны сало, картошку и капусту возить на себе.
Я в подростковом возрасте: «Вот люди не уносят все деньги на базар, экономно готовят, не рабы желудка, и покупают машины.» — «Ну давай, экономь, покупай.»
еда
Зимой яблоки за окном или мандарины в холодильнике, и, если не праздник и не праздничный стол, то надо съедать по одному в день. «Можно ещё мандаринчик?» — «Ну вот сразу всё съешь и не будет больше.»
Всё время хочу чего-то свежего. Летом хорошо, под окном огород. Там клубника, и смородина, и крыжовник, и яблоки, и малина до поздней осени. Как же другие люди живут, у кого нет огорода?
В подростковом возрасте прочитала в газете статью Галины Шаталовой о том, что «мы питаемся неправильно». Хлеб и мясо – это несъедобно. А с чем есть хлеб? С огурцом. Мясо есть нельзя, а вот орехи, семечки – это прекрасно. Мне очень понравилось, я прям готова была перейти на такую еду. Мои веселились и дразнились «Нина теперь будет питаться огурцами и семечками». Но! Бабушка, она как раз нас кормила пельменями, котлетами, беляшами и отбивными, а сама ела, по-моему, одни семечки! В одиночестве, на кухне, за столом, могла час просидеть с семечками. Элла Афанасьевна, врач-инфекционист, доцент, наша соседка, друг семьи и мама моей подруги Иры Подрес, говорила, что, когда нервно, вот посмотрите что делает умная женщина Нина Дмитриевна – грызёт семечки.
семечки и папиросы
Вера Павловна Костина, наша соседка из первой квартиры и бабушкина приятельница, курила, а бабушке семечки, кажется, заменяли курение. Ещё курила тётя Воля из квартиры напротив, её я знаю только по разговорам – «у Тюхановых было… », «Тюхановы подарили …». И про курение – «А Воля Васильевна как могла не закурить. Она, когда блокада Ленинграда кончилась, была в санитарной бригаде – они вскрывали квартиры и хоронили мертвых. Курили, чтобы запах тот вынести как-то.»
Почему у неё такое имя – Воля? «У неё родители были революционеры, как-то связаны были с Зиновьевым, или Рыковым, кажется. Их репрессировали, она детдомовка, такое было время.»
бабушка
Бабушка, когда шьет, ставит машинку посреди большой комнаты, ножная педаль постукивает. Иногда бабушка ругает эту Кёллер. Зингер – безотказная, а эта — не такая надежная, но что уж, с зигзагом зато. В конце дня машина отъезжает в угол и прячется под рулонами выкроек из кальки, перевязанных обрезками ткани. Ещё у нас есть потёртые уже альбомы в картонных обложках с моделями и инструкциями как строить выройки.
На обложках альбомов «50 фасонов…» и прочих — красивые дамочки, фигуры как песочные часы, я не знала, конечно, что это «нью лук», «новый образ» Диора, картинка счастья, красоты и женственности, «прощайте» и «мимо, мимо» военным сороковым. В СССР этот лук пришёл на 10 лет позже, если не больше, но пришёл.
Бабушка могла бы быть как Мадмуазель Шанель. Она моделировала, кроила, придумывала. Видит где-то – в журнале, на открытке, в фильме – наряд, и рисует аккуратно в тетрадке фасон, и отдельно рукав, или юбку, или воротник, или какую-то отдельную складку, «фалду», тетрадка в клетку, около рисунков маленькие чертежи. На полях она могла нарисовать утку или кота. Я у неё научилась – утку начинать с крыла-завитка, а кота с волнистой линии, из которой вырастают уши.
Боковые ящики машинки Зингер забиты нитками и шпульками. Деревянные катушки с хлопковыми – от десятого номера, толстых, до шестидесятого. Шелковые нитки ярче и блестят; по исхудавшим катушкам видно, что они намотаны на довольно мягкие картонные трубочки. Удивительно, а кто так ровно наматывает нитки? «Это на специальных фабриках, специальные машины.»
Не помню, чтобы бабушка Нина когда-нибудь носила халат, ни в её пятьдесят лет, ни в семьдесят. Только платья, льняные летом, из тонкой шерсти зимой. Отложной воротник или У-образный вырез, карманы, обязательно карманы, оформленные так же как воротник. Она шила себе и фартуки, тоже с карманами. И верхняя часть фартука – это была не тесемка на шею, а тоже как бы воротник. Все детали верхней части платья с отделками были хорошо видны на толстой маленькой Нине Дмитриевне. Как же это она делала, такую кайму-отделку – из той же ткани, что и платье как будто гармошка, прибитая строчкой, и по краям две бейки? Такая кайма часто была и по вырезу домашних платьев, и по верхнему краю карманов фартуков. И она была не пришита сверху, не выступала, не топорщилась, это была как бы часть полотна.
баня
Бабушка Нина делала прическу раз в неделю. Химическая завивка раз в месяц, а раз в неделю – бигуди, но не ходить же так дома при нас, вот она и ходила в баню («как следует мыться, а не плескаться тут в корыте», хотя какое корыто, у нас ванна, и титан, а потом газовая колонка) и там же, при бане, в парикмахерскую. Несколько раз я тоже ходила в баню, когда отключали воду. Это было интересно, но очень хлопотно. Берешь эту «шайку», тазик, так ещё надо было её «почистить содой» по указу бабушки – кроме нас так никто не делал. На мой вопрос «а зачем?» бабушка говорила: «мало ли кто здесь сидел, фу.»
И газетами надо застилать скамью в раздевалке, чтобы сесть, и пол, чтобы встать босыми ногами. Не видела, чтобы другие так делали.
газеты
Мы живём всемером в квартире, которую дали когда-то дедушке, полковнику Советской армии, дедушка Федор Фомич самый старший, поэтому мы – «Кошелевы». Мама и брат тоже Кошелевы, мы с папой Векслеры, но про фамилии – это другая история. Наша семья Кошелевых выписывала «Правду», «Известия», «Комсомольскую правду» и «Советский спорт», журнал «Здоровье», «Работница», толстые журналы «Новый мир», «Знамя» и ещё «Роман-газету», это как отдельная книга в тонкой обложке. Журналы «Иностранная литература» мама приносила из библиотеки. Бланки на подписку заполнялись каждый месяц, газеты приносили почтальоны до обеда.
земля и небо
Но вообще я хотела про газеты сказать совсем другое, низменное. Они использовались вместо туалетной бумаги. Советская туалетная бумага была серая и жесткая, и это был редкий товар, как колбаса. В туалете газета получала вторую жизнь.
Туалет, «сортир», «нужник», «толчок», «толкан», легкий предмет для шуток. Где смешно, там и грустно. Подружка Ирка: «Представляешь, мой папка в детстве думал, что девочки так устроены, что вообще не ходят в туалет, такой он был скромный, чистый.» Это было во времена, когда гормон в нас ещё не играл, и Рабле мы не читали, и Мальчика, Который Может Писать – не видели. Принимали как данность и тот быт, и книжный идеал. Зарубежная литература: прекрасные дамы, благородные рыцари, дерзкие и находчивые авантюристы. Русская литература: нежные девушки и любимые ими отчаянные борцы за счастье народа. «Что ему греки, если он поляк? А он пошел, бился с ними против их врагов». Вот это отчаяние безоглядное, понятое как красота поступка: «последнюю рубаху отдаст», «жизнь за родину отдаст». Ох Господи, да жить бы ему лучше эту жизнь, а не отдавать.
Если рубаха последняя, то отдать её – уже ничего не меняет. А если тебе что-то удалось создать своим трудом, то это совершенно не хочется отдавать. Такое простое понимание я привезла из первых учебных и рабочих поездок в Европу и США в девяностые. Люди хорошо живут. Совсем не так как мы. У них просто нормальная жизнь, просто жизнь, а у нас тут сплошная революция, бедность, воровство, хаос. Мне показалось тогда, что папа очень хорошо понял меня. «Как говорит моя мудрая дочь – это всё от бедности». «Это всё» — то есть отчаянные, необратимые поступки. Хотя героизм и герои – отдельная, громадная тема.
городок Коминтерна
Городок Коминтерна – военный городок недалеко от центра города, квадрат с двумя рядами домов, бывших одноэтажных, надстроенных в 50е годы до двухэтажек. Одна линия с первого по пятый дом, вторая- с шестого по одиннадцатый. Ещё одна линия – с тринадцатого по шестнадцатый, кажется.
И в той крайней линии два крайних дома – теперь обозначены как памятники архитектуры, один из них красного кирпича, они тоже двухэтажные, но выше, больше наших, там ещё есть полуподвальный этаж. Сейчас по крайней мере на одном из них есть мемориальная доска «дом для низшего офицерского состава», подтверждающая, что городку – далеко за сто лет. А наши были, получается для высшего – или среднего? – или как это называется? — офицерского состава?
Если идти по краю оврага, или, наоборот, зайти с другой стороны, с улицы Нарвской, то с некоторых более высоких точек через березы было видно, что за забором ещё есть несколько старых красных кирпичных домов. Это военная часть, дома – казармы, вокруг забор кирпичный и колючая проволока, потому что всё военное – секретно.
В 1970е, да и в 1980е за забором была военная часть, на погонах и на фуражках голубой цвет, это значит – авиация.
кругом война
Во время оккупации в 1941-1943 годах Нарвские казармы использовались как лагерь, концлагерь номер 126. Об этом можно прочитать, а никаких людей, которые бы это помнили или знали тех, кто выжил или был где-то поблизости, я не встречала в детстве. Мы в своих прогулках по оврагу доходили до того места – там ещё бункер был по дороге — до того совершенно пустого, где раньше была только одна мемориальная плита, говорившая про захоронение пятнадцати тысяч человек. Где? На всей этой большой пустынной площадке около оврага, на месте, где вот мы стоим? Пятнадцать тысяч – это же очень, очень много людей.
Подобные мемориальные доски и были, и есть и в других местах города. Цифры на мемориальных плитах на краях оврагов жуткие: пять тысяч, тридцать тысяч, пятнадцать тысяч. Во времена СССР все они были «советские граждане, зверски замученные немецко-фашистскими палачами». Слова вызывали сильные чувства, но, если ходишь мимо мемориальных плит постоянно, привыкаешь к словам.
Когда слишком уж трагическими голосами говорили про погибших, стихами или прозой, мне и в детстве было неловко за артистизм.
Читаю в интернете, что в середине 90-х выделили большую территорию для захоронения граждан Германии, с планом перенести туда останки из разных немецких захоронений в Смоленской области. Этот план до конца не был реализован. Думаю, немцы не понимали из своей благополучной и осмысленной жизни, почему благородные намерения увязают в болоте повседневности.
Тяжело читать: «эта территория служит местом сходок скинхедов, почитающих Гитлера.» Зло прорастает на пустоте. Голос мамы: «Отец за грибами ходил в смоленские леса, и каждый раз, вернувшись, тяжело говорил- «лежат косточки, лежат»». Дедушка сидит нога на ногу, руки скрещены на груди, и сильно, нервно качает ногой. Бабушка закусывает кулак, отворачивается к окну.
Травма осталась, мертвые не все захоронены, не состоялись настоящие, полные разговоры всех со всеми. Не верну тех дней, не догоню дедушку Фёдора, когда он в пиджаке со скромным орденом и планками на лацкане идёт постоять на трибуне на площади девятого мая, не возьму его за руку. Пафосные стихи я читала, а со своим дедушкой нормально не поговорила, не получилось.
дедушка Федор Фомич
Брат Дима попросил его прийти в семнадцатую школу выступить – ветераны войны выступали перед школьниками. Я не знаю, где я была и не помню, знала ли я об этом выступлении. Как-то отдельно существовала в подростковом возрасте, меня занимал ГПШ, городской пионерский штаб во Дворце пионеров, но по правде-то «штаб» — это просто интересно, как выход в свет, а больше всего меня занимало как я выгляжу и нравлюсь ли мальчикам.
Кто-то из семнадцатой школы мне потом сказал: «Как твой дедушка говорил! Какой у тебя дедушка!» Он не допускал фальшивых пафосных слов, говорил искренне и взвешенно, всегда. Или ничего не говорил.
Мне семнадцать, мама ездила в Вильнюс – «автобусная экскурсия в Литву», возможность что-то купить, привезла мне темно-синее-в-крапинку платье, с рукавом три четверти мне из тонкой, но плотной ткани, к нему такая же косынка. Я перед зеркалом в коридоре, и дедушка говорит: «Хорошее платьишко. Простое и хорошее.»
Он меня, и маму и бабушку, дразнил, когда мы у большого зеркала себя пытались с разных сторон рассмотреть – «Красотки кабаре!»
Когда мне было уже восемнадцать, за полгода до смерти дедушки, я каждый день приходила к нему в больницу, в военный госпиталь за Днепром, проходила, надев халат и даже докторскую шапку, будто я из медиков, и мы сидели на аллее на скамеечке, и я держала его руки в своих, и клала голову ему на плечо, а он говорил «да не ходи ты уж каждый день.» Это был быстрый рак, тогда не было волшебных лекарств, да и поджелудочная – это, кажется, и сейчас фатально. Я не знаю, о чем он думал, а я только знала, что хочу быть рядом как можно больше.
Дедушка был моим другом, мы много с ним ходили в лес за грибами и ягодами, когда я готовилась в университет поступать, он мне выписки делал из истории КПСС в тонких тетрадках — что на каком съезде партии решили. Мне казалось, что он меня любит больше всех, жалеет. Федор Фомич Кошелев был чистым и праведным человеком, и, я думаю, он всё время искал смысл и пытался понять неисповедимые пути, читал, подчеркивая карандашом, считал важной и большой книгой «Жизнь Клима Самгина» Горького.
Яркий июньский день, мы собираем невозможно сладко-душистую лесную землянику – я в маленькое ведерко, и, когда полное, пересыпаю в дедушкину баклажку, а он мне говорит «да не собирай, ешь лучше». И вдруг такая полянка тихая, и там такие высокие зеленые заросшие мелкой зеленью и кустами земляники холмики, и ягоды такие крупные, красно-блестящая земляника, я радуюсь, вот наберу сейчас! Он тихо говорит – не надо здесь собирать, и уводит меня. Могилы, безымянные.
Чтобы поехать в лес, надо встать в пять утра и до семи на вокзале сесть на пригородный поезд, а то потом будут забитые поезда, это так ужасно, грубые громкие люди. Как-то раз нам пришлось так ехать обратно, мы были с Леонидом Гавриловичем Граховым, нашим соседом, и с его взрослой дочкой Милой, и я чуть не плакала, так мне было стыдно, что потные, красные люди, голые какие-то, в майках, как так можно, без одежды при других людях, смотри тут на них, и орут дурными голосами. А может они песню пели. А может я им завидовала, что они вот, расселись, а мы стоим со своими корзинками. Мила мне сказала спокойно: «Да ладно, подумаешь, ну устали они, выпили по двести грамм.»
Выйдя с поезда, мы обычно шли по пыльным проселочным дорогам несколько километров, потому что в ближних лесах всё уже собрали, а мы не ленивые грибники, и мы не заблудимся, у дедушки Федора есть компас. Иногда мы проходили через деревни, с нами здоровались, и дедушка уважительно говорил «здравствуйте». Когда в первый раз услышала, спросила – а что это они здороваются, они же нас не знают. «В деревне люди вежливые, всегда здороваются со всеми.»
Зимой он нас с братом катал на санках. Это была очень длинная вечерняя прогулка – не только вокруг Коминтерна – ну и куда-нибудь за пределы нашего городка, аж на Николаева. Такое высокое черное небо, такие яркие звезды! Мороз, воздух вкусный, снег блестит под фонарями, сугробы высокие, пушистые, под ногами дедушки снег скрипит. Он перекладывает веревку от санок в другую руку. Иногда переходит на бег, и мы весело несемся. Брат впереди, я его придерживаю, чтобы не упал. Потом смотрела на такие же санки с высокой спинкой – какие же мы были маленькие, два медвежонка в шубах.
Приходишь домой – снимаешь шапку, под шапкой белый хлопковый платок, кудряшки примялись, щёки красные. Потом, постарше, мы много катались в овраге на лыжах и на санках. И снега было много, и горок много — и крутые, и пологие, и простые, и ледяные.
у нас в Коминтерна, в раю
Сейчас это так очевидно: была жизнь в городке Коминтерна – это была наша жизнь, и была жизнь за пределами городка, это чужой мир. Здесь мало машин – там много, там можно встретить пьяниц, идут шатаясь, как стыдно за них, здесь много офицеров, они отдают друг другу честь при встрече – там почти нет Жвоенных, здесь солдатики ходят строем через городок, в клуб кино смотреть, и поют, шагая: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди, солдат вернется – ты только жди».
Никаких границ или заборов у городка нет, только когда идёшь по улице Багратиона, видны уходящие перпендикулярно улице, уходящие вглубь, вдаль, к клубу, к военной части, к оврагу и горкам аллеи лип и берез – это и есть городок.
Солдаты строем в кино и из кино ходили уже после девяти вечера, когда «детям пора гулять в кровать – значит спать». Песня доносилась из открытой форточки, я ворочалась в темноте и про себя повторяла слова, и у меня не складывалось, непонятно было, что такое «кана», по которой шагал какой-то генерал. Позже выяснилось, что они пели: «пока не генерал», и никакой «каны».
Строй печатает шаг:
«Немного прошагал, пока не генерал.
Но, может быть, я стану старшиной.
Прости, что не сумел
сказать, что буду смел,
И то, что будешь ты моей женой.
Не плачь, девчонка! Пройдут дожди.
Солдат вернется. Ты только жди.
Пускай далёко твой верный друг
— любовь на свете! — сильней! — ра-злук!»
Так, в раннем детстве, был усвоен романтический канон. Как говорил папа в конце не слишком удачно рассказанного анекдота, уже можно смеяться. Но я не смеюсь, просто хочу зафиксировать, зачем-то это нужно. «Вы слышите, грохочут сапоги? И птицы ошалелые летят. И женщины глядят из-под руки. Вы поняли, куда они глядят?» «Вы слышите, грохочет барабан? Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней. Уходит взвод в туман, туман туман. А прошлое — ясней, ясней, ясней.» Катушечный магнитофон «Весна», Окуджава и Высоцкий, я помню все песни и в каких местах были дефекты плёнки. Из этих песен я тоже сделана.
Недавно, уже здесь в Португалии, прочитала где-то: любовь сильнее разлуки, но разлука длинней любви. Красиво звучит, но разве это так? Мы в разлуке с дедушкой, с бабушкой, с моим дядей Сашей, жизнь которого оборвалась в 33 года. Я посылаю им в небо любовь и мольбу простить меня за черствость и глупость, я люблю их, и это навсегда. Как же может быть разлука – длиннее этой любви?
