Точно и не помню, какая марка ценилась выше: Зингер через Z или Зингер через S.
Первая из них принадлежала бабе Мане, а значит и всем нам. Потому что баба Маня добровольно выбрала оставить свой дом в Острогожске и переехать на ПМЖ к нам. Скарб её состоял из кованного сундука (впоследствии мы его отдали в бронницкий краеведческий музей, уж больно там просили) и той самой благородной, изящной машинки Зингер, у которой тонкая чёрная талия, золотые узоры и деревянная ручка. Она и сейчас живет в родительской квартире. Кажется, даже в рабочем состоянии. Машинка эта очень выручала меня при каждом форс-мажоре: очередной школьный вечер, а мне нечего надеть. Мама перешивала мне что-то из своих вещей, получалось вполне прилично. Это устраивало и меня, и её: после рождения моей младшей сестры мама поправилась, и многие её юбки-платья ей уже не годились, хотя выглядели прилично, зря пылились в шкафу.
Поздним вечером, когда все укладывались спать, мама брала на кухню машинку, подкладывала под нее сложенное в несколько раз одеяло, стук машинки становился совсем мягким, умиротворяющим. И не мешал никому спать. А утром меня ждала новая серая гофрированная юбка длины миди. Или красная-вырви-глаз кримпленовая юбка-дудка с двумя боковыми разрезами… Конечно, мне иной раз хотелось настоящей «фирмы», но это именно что иной раз. Потому что в нашем подмосковном городке не особо-то и водилась та фирмА. Про цену в 200 рублей за «Рэнглер» (все говорили «Вранглер») слышали, конечно, все. Но видели те джинсы немногие – разве что те счастливые, у кого были чеки в магазин «Берёзка», они были у редких офицеров, отслуживших в ГДР, Венгрии или ещё где.
Мне жаль, что я так и не научилась шить ни у бабушек, ни у мамы, ни в школе. Наверное, для этого надо куда больше терпения, а у меня его едва хватало на занятия в музыкальной школе. Где, впрочем, с терпением тоже было не очень… Я бы вот прямо сейчас взяла бы да и стала б шить чего-нибудь на продажу и, нервно озираясь, занялась бы средне-мелкой торговлей…
Другая Singer — ножная, солидная, похожая скорее на станок, с двумя боковушками чёрного резного чугуна, с массивной педалью, рассчитанной сразу на обе ноги. Управлять этой красотой было особым искусством: чтоб шов шёл не туда-сюда, а поступательно, в заданном направлении, надо было как-то к той педали приноровиться. За годы и годы робких и редких подходов у меня так и не получилось… А бабушка Муся, маленькая, быстрая, невозможная модница, к каждому моему приезду строчила себе что-то новенькое. Не мне, без примерки откуда ж ей знать, насколько я опять выросла. Шила себе, но ровно для меня. К каждому лету — два-три новых платья, старательно, минималистски, точно по фигуре, чтобы вечером наряжаться и идти со мной, тоже нарядной, при бантах и ацетатных платьях, гулять по нашим любимым местам. Это набережная Геленджика, которая в народе звалась Северная. Южная была более злачной, шумной и, что ли, плебейской: там воняло шашлыком.
Заходили мы также и в порт – посмотреть, кто из сейнеров и катеров пришёл, кто ушёл, иногда с бортов нас приветствовали знакомые и родственные моряки, в Геленджике вместо традиционных шести рукопожатий довольно и двух, город был тогда маленький и тихий, и все всех знали…
Ну а машинку Singer, тяжёлую и благородную, самую серьёзную часть приданого бабушки Муси, она завещала мне.
Ничего почти не сохранилось в общей суете после похорон бабушки, в процессе продажи нашей половины дома и резко испортившихся отношений с нашими со-наследниками… Кроме разве что нескольких фотографий и старинной инкрустированной гитары-семиструнки, которая осталась у бабушки Муси еще с войны. У нее квартировали бойцы, которые потом ушли и почти все погибли в Новороссийске, на Малой Земле… К гитаре я не раз ещё вернусь, конечно. Она невозможно хороша собой.
